Медея Из книги “Witchcraft and Magic in Europe.

Из книги “Witchcraft and Magic in Europe. Volume 2. Ancient Greece and Rome” by Valerie Flint, Richard Gordon, Georg Luck, and Daniel Ogden.

Переводчик: #LS
Сообщество Renard Occultisme.

Медея является одним из главных персонажей "Аргонавтики" Аполлония Родосского, поэта III в. до н. э. Она влюбилась в Ясона, предводителя аргонавтов, и предала своих людей, чтобы оказать помощь грекам в походе за золотым руном. На обратном пути по Черному морю она снова прибегла к магии, чтобы спасти их (4.1635—90). Греческие герои хотели остановиться на острове Крит, но на его берегу обитал монстр по имени Талос, "медный, [который], однако, утесов крепких обломки стал в них бросать"[1]. Этот колосс [2] представлен поэтом как выживший из Бронзового века, и он буквально пугает аргонавтов (пусть те и великие герои). Они бы уплыли прочь, если бы Медея не пришла им на помощь, так как были изнуренные.

Очевидно, в тот момент колдовство было необходимо, потому что этот квази-магический монстр был реальной проблемой. Но она знала, что сможет уничтожить Талоса только в том случае, если он не бессмертен, то есть не является божеством; простой продукт магии же может быть уничтожен контрмагией.

В тексте описывается борьба между Медеей и бронзовым витязем. Она побеждает, потому что она может контролировать и концентрировать силы зла в себе и вокруг себя и обращать их против врага так, что тот не смог устоять на ногах. Медея входит в состояние транса, при котором ее ненависть становится смертоносным оружием, и начинает "псов Аида к себе призывать"[3], попутно формируя в своей голове новую реальность. Это, вероятно, самый яркий пример того, какое сильное влияние оказали силы дурного глаза и черной магии на античную литературу. Поэт признает, что его шокирует даже мысль о том, что кто-то может причинить вред на расстоянии не только с помощью стрелы, но и невидимой магической силы. Неважно, верит ли он в существование этой силы или, как большинство его современников, нет: так или иначе вся его поэма представляет собой золотую жилу информации о фольклоре и смежных с тем суеверий.

Медею можно классифицировать так же, как и Церцею. В более поздние времена ее считали ведьмой, но она также могла быть младшей богиней или жрицей богини из далекой эпохи, другой цивилизации. Овидий был очарован Медеей. К сожалению, у нас больше нет знаменитой трагедии, которая должна была стать его величайшим произведением, но до нас дошел важный эпизод из его поэмы “Метаморфозы” (7.197—293), которая может дать нам наряду с Медеей Сенеки, как минимум, идею утраченной пьесы. В этом эпизоде Овидий акцентирует внимание на демонической природе легендарной чародейки с ее обилием великолепных деталей, которые заставляют читателя затаить дыхание. Она взывает к силам тьмы, — Ночи, Гекате, миру мертвых, — утверждает свою богоподобную власть над всей природой, а затем взбирается на колесницу, запряженную драконами, и летит по воздуху в поисках бесценных трав. Весь этот отрывок является интерпретацией некоего загадочного образа культа из полузабытой цивилизации. У Медеи есть силы вселенского масштаба, которым даже боги поражаются и завидуют. Лукан преувеличил thaumata[4] в эпизоде с Эрихто, но не уделил внимание более юмористичным моментам.

В своих трагедиях Сенека (ок. 5 г. до н.э. — 65 г. н. э.) часто пишет о магии, некромантии и т. п. Из диалога между Деянирой и ее кормилицей (”Геркулес на Эте”, 449-472) мы пониманием, что не так уж и редко ревнивые жены обращаются к ведьмам; и здесь обстоятельства сложились очень удачно, так как кормилица и является этой самой ведьмой. Деянира предлагает собрать травы в разных местах [5], так как она не уверена, что её собственные чары подействуют на ее неверного мужа, Геракла. Это значит, что герой благодаря своему величию не может быть подвержен влиянию магического воздействия: у него, как пишет Плотин, иммунитет как у философа. В конце он преодолевает воздействие смертельного яда, который дала ему Деянира, которая думала, что это любовное зелье.[6]

Если мы посмотрим на Медею Сенеки, то сможем проследить, как изменился ее образ за три сотни лет с момента написания Аполлонием своего эпоса. Читателю теперь не приходится додумывать, что и как она призывает и заклинает: всё это описано в деталях. Сила ее ненависти, которую она может полноценно контролировать, так сказать, остается основным мотивом, однако теперь у Медии вдобавок есть целый набор жутких способов, к которым она может прибегнуть, чтобы причинить кому-либо вред. Своей магией она может повлиять на всё мироздание: она утверждает, что может даже низвергнуть с небосклона созвездие Змея.[7]

В магических папирусах проиллюстрирована суть силы, которая помогает оператору во время ритуалов. Алхимические тексты содержат упоминания подобных случаев. Как факт, эти в этих сочинениях описано, как суметь почувствовать эту силу или усилить её. Сенека, вероятно, видел несколько подобных документов, но он дал им тонкую риторическую структуру, литературный лоск, на который профессиональные маги были, как правило, не способны. Как Гораций в своих стихотворениях о Канидии [8], он наделяет своих персонажей магическими способностями наряду с ужасами в окружающей реальности. Неважно, проводились ли постановки по этим пьесам или их только читали, так или иначе, они шокировали аудиторию того времени, и это состояние шока, ekplexis [9], должно было иметь терапевтическую ценность.

В своей «Медее» Сенека представляет героиню как ведьму, чья сила не имеет границ. Две сцены (6–23 и 670–844) тому пример. В первой она призывает различных божеств с целью проклясть своих врагов. Она так же, как Деянира и Дидона, чувствует себя брошенной и преданной мужчиной, которого она любила, и она решительно хочет причинить ему такую боль, какую только сумеет. Её отличие от упомянутых героинь состоит в том, что она, по факту, является профессиональной ведьмой, а не любителем. Во второй сцене представлена одна из моделей лукановского колдовства из шестой книги «Фарсалии». Здесь Медея призывает силы нижнего мира, пока варит в своем котле все виды магических растений. По большей мере эти отрывки введены в произведение для того, чтобы вызвать у читателя чувство страха, заставить его трепетать. Для нас же это еще одна небольшая деталь среди многих других, но тогда у аудитории или читателей, вероятно, на этих моментах пробегала дрожь по телу так же, как у нас сейчас от фильмов ужасов.

Примечания

1. Пер. Г. Ф. Церетели (1964)
2. Нечто значительное или внушительное по своим размерам; контекст. здесь подразумевается Талос, «бронзовый витязь (χαλκεϊος τριγίγας, см. упоминание далее), выходец из Бронзового века». — Пер.
3. Пер. тот же.
4. С гр. θαύματα — чудеса.
5. Здесь следует несколько пояснить этот момент: Деянира ищет “яд, чтоб одолел его [Геракла]” (ок. 470; пер. С. А. Ошерова, 1991), и она готова искать ингридиенты для него везде, где только сможет, т. е. она готова сделать что угодно, лишь бы добиться своего, что ясно из всего диалога с кормилицей, которая после того, как убедится в твердости её намерений, выдаст Деянире и яд, и “одежду Геркулесову”, и “зло умножит заклятьями” (ок. 560; там же). — Пер.
6. По мифу Талос, который похитил Деяниру, был убит стрелой Геракла, и, умирая, он сказал женщине взять его кровь как то, что потенциально поможет вернуть любовь неверного мужа; в диалоге с кормилицей она пересказывает эту историю, цитируя бронзового витязя. С одной стороны, это попытка Талоса посмертно обманом разделаться с Гераклом руками его жены, с другой стороны, исходя из контекста оригинального произведения, “любовные чары” имели негативный характер изначально (например, см. в прим. 5 “зло умножит заклятьями”). — Пер.
7. В комментариях к переводам обычно это трактуется либо как Млечный Путь, либо как созвездие Дракона, находящееся между двумя Медведицами, на что есть указание в последующих трех строках. — #Далт
8. Вероятно, это имя — насмешка Горация над одной из вольноотпущенницы, с которой тот рассорился. — Пер.
9. С гр. έκπληξις — потрясение, очень сильное удивление в связи с возникновением чего-то неожиданного.

Перевод выполнен для сообщества Renard Occultisme.