Кто здесь колдун?

На этой неделе мы разбираемся в непростых отношениях древних греков с магией. Один из вопросов здесь – кто и на каком основании мог назвать чужие обряды колдовством. Особенно интересно задать его там, где участники спора обращаются к одному и тому же божеству, но совершенно по-разному оценивают происходящее.

У Еврипида в «Вакханках» этот конфликт особенно ярко выражен: фиванский царь Пенфей называет колдуном чужеземца, под чьим обликом скрывается сам Дионис. С этого обвинения мы и начнём, поскольку оно многое говорит о том, как защищают границу между почитанием богов и опасными чарами.

Итак, Пенфей собирается остричь богу волосы, отнять у него тирс и посадить его под замок. Сам царь, разумеется, описал бы происходящее иначе: в город явился подозрительный чужеземец, увлёк женщин сомнительными обрядами и теперь требует к себе уважения. Пенфей видит здесь необходимость в восстановлении порядка, но зритель «Вакханок» Еврипида знает больше: задержанный чужеземец есть бог.

Так возникает дилемма: как отличить служителя бога от опасного колдуна, если происходящее не укладывается в социальные нормы? И что делать, когда человек, которого ты назвал обманщиком, способен на невозможное? Пенфей отвечает на эти вопросы всё более суровыми приказами, пока Дионис позволяет ему зайти довольно далеко.

В Фивы бог приходит с вполне определённой целью. Здесь жила его мать Семела, здесь её сёстры отвергали рассказ о её связи с Зевсом. Дионис намерен добиться признания своего божественного происхождения и восстановить честь матери. Ради этого он принимает человеческий облик и появляется в городе как чужеземный участник собственного культа. Для фиванского правителя он пришелец; для самого Диониса это возвращение домой.

К моменту появления Пенфея наказание уже началось. В прологе Дионис прямо говорит, что наслал безумие на фиванских женщин и заставил их покинуть дома. Среди них Агава, мать царя. При этом хор трагедии составляют другие женщины: спутницы Диониса, пришедшие с ним из Азии. На различие здесь важно обратить внимание, потому что фиванки оказываются в горах вследствие божественного принуждения, а сопровождающий бога хор прославляет его и участвует в его торжестве. Уже поэтому конфликт трудно представить как простую историю о свободном выборе веры и правителе, который этому выбору мешает.

Пенфей, однако, объясняет происходящее по-своему. Женщины оставили дома, собираются в горах, пьют вино и прикрывают религиозным усердием любовные встречи — во всяком случае, именно так выглядит его обвинение. За всем этим стоит чужеземец:

«Да, говорят, какой-то чародей
Пожаловал из Лидии к нам в Фивы…»

В греческом тексте здесь стоят слова γόης ἐπῳδός: приблизительно «колдун, заклинатель». Первое слово особенно важно. Гоэс может обозначать чародея, но в аттических текстах ещё получает смысл обманщика, шарлатана, человека, который морочит окружающим голову. Пенфей одновременно подозревает опасное воздействие и отказывает чужеземцу в доверии.

Кстати, у самого Еврипида похожее сочетание встречается и в «Ипполите»: разгневанный Тесей называет сына заклинателем и колдуном, полагая, что тот пытается своим спокойствием воздействовать на него.

Обвинение подкрепляется целым набором подозрительных для Пенфея признаков. Чужеземец прибыл из Лидии, носит длинные волосы, привлекает женщин и не похож на того, кто привык к мужским состязаниям и военному труду. В общем… при встрече царь придирчиво разглядывает его внешность. Вопросы о культе быстро перемешиваются с намёками на соблазнение. Пенфей оценивает и обряды, и тело человека, который их представляет: всё складывается для него в одну небезопасную картинку.

При этом поддержку Дионису оказывают и люди, которых трудно объявить бесправными пришельцами: за него выступают прорицатель Тиресий и Кадм, дед Пенфея и основатель Фив, однако царь не принимает и их доводов. Тиресия он подозревает в желании заработать на гаданиях и жертвоприношениях новому богу. Спор о чужеземце захватывает уже знакомые религиозные авторитеты: их поддержку Пенфей тоже объясняет неблаговидными намерениями.

Особенно хорошо эта логика видна во время допроса. Пенфей хочет узнать содержание таинств, его собеседник отвечает, что непосвящённым знать их нельзя. Царь спрашивает, какую пользу получают участники, и снова сталкивается с отказом. Пенфей видит в этом ловкий способ привлекать новых последователей. Когда речь заходит о ночных обрядах, он немедленно связывает темноту с распущенностью.

Один и тот же порядок получает два объяснения. Для служителя Диониса тайна принадлежит обряду; для Пенфея она делает обряд недопустимым. Каждая попытка объяснения лишь укрепляет царя в первоначальном мнении. Чужеземцу приходится защищать право на знание, которое нельзя предъявить по требованию правителя.

Можно было бы ожидать, что спор разрешит чудо. Если бог проявит свою силу, сомнения исчезнут. Но Еврипид показывает, насколько ненадёжен такой расчёт.
Ещё приведя пленника, стражник сообщает, что у схваченных вакханок сами собой спали оковы, а запертые двери открылись. Позже и чужеземец оказывается на свободе. По его собственному рассказу, Пенфей вместо него связывал быка, а затем бросался с мечом на призрачное подобие пленника. Царь теряет контроль над происходящим, но не отказывается от намерения наказать виновного.

Когда с Киферона приходит пастух, видевший фиванских женщин, Пенфей заранее объявляет: чем страшнее окажется рассказ о вакханках, тем суровее он покарает того, кто научил их этим действиям. Свидетель ещё не начал говорить, а его показаниям уже вынесен вердикт. Пастух прямо опровергает часть царских подозрений, но это ничего не меняет.
Зато постепенно меняется сам Пенфей: пастухи решают захватить Агаву, рассчитывая угодить царю, и попытка приводит к нападению вакханок. Дальше следуют растерзанные животные, набеги на поселения, насилие. Так царь узнаёт о некой страшной, разрушительной силе, против которой он ополчился.

Когда чужеземец зазывает его увидеть женщин в горах, желание подсмотреть оказывается сильнее прежней решимости подавить обряды силой. Пенфей готов заплатить за возможность наблюдать то, что только что осуждал, а Дионис предлагает переодевание: женская одежда позволит приблизиться к вакханкам незамеченным.
Здесь всё сложней, чем вытесненное желание, потому что Дионис объявляет, что лишит Пенфея здравого рассудка. Бог намерен заставить его согласиться на одежду, которой тот прежде стыдился. Когда Пенфей вновь появляется, он видит два солнца, двойные Фивы и рога быка у своего проводника.

В этом перевороте и обнаруживается опасность, которую Пенфей пытался назвать колдовством. Дионис и правда умеет воздействовать на восприятие и поведение людей, при этом трагическая ирония состоит в том, что царь остаётся неспособным признать в своём собеседнике бога.

На Кифероне Пенфей становится добычей тех, за кем собирался наблюдать. Перед смертью он пытается добиться узнавания: открывает лицо, обращается к матери, напоминает, что он её сын. Агава не узнаёт его. Вместе с другими женщинами она разрывает Пенфея, а затем возвращается в Фивы с его головой, принимая её за голову льва.

Так Дионис добивается признания, но вместе с тем и к остальным участникам действа приходит осознание случившегося. Кадм помогает Агаве всмотреться в то, что она держит в руках. Торжество охотницы распадается, когда она узнаёт голову собственного сына. Теперь зритель видит результат божественного воздействия глазами человека, который пережил его и должен жить дальше.

В финальном диалоге с Дионисом звучит вопрос: «Но разве смертный гнев пристал богам?» Его божественность уже признана, но возражение касается жестокости возмездия. Сила доказана, а вопрос о соразмерности наказания остаётся.

Что «Вакханки» помогают понять о границе между магией и религией?

Исследователи по-разному расставляют здесь акценты. В. Н. Ярхо видел в «Вакханках» продолжение религиозного скептицизма Еврипида. Джошуа Биллингс в современном обзоре подчёркивает разнообразие прочтений трагедии и трудность попыток вывести из неё однозначную позицию автора. Сам текст позволяет посмотреть на случившееся с двух сторон: Пенфей ошибается, отвергая Диониса, а страдания его семьи дают основания поставить под вопрос действия бога.

Провести границу между колдовством и благочестием было бы проще, если бы благочестие всегда означало помощь и защиту, а колдовство свидетельствовало бы исключительно о причинении вреда. «Вакханки» мешают воспользоваться таким удобным различием, и это в целом очень характеризует греческий мир того времени. То есть, одного вопроса о том, приносят ли те или иные действия вред, недостаточно.

Есть ещё возможный критерий – признание обряда. Но кем он должен быть признан? Пенфей распоряжается в городе, Тиресий обладает авторитетом прорицателя, участницы культа почитают Диониса, и их оценки расходятся. По сути, в данном случае Пенфей присваивает себе право решать, какое почитание допустимо.

Наконец, вопрос о границе между магией и религией требует ещё одного, третьего критерия: кто эту границу проводит и на каком основании? В «Вакханках» колдовство и благочестие выражают несовместимые оценки происходящего.

И потому, в конце концов, мы видим разлом: для одних участие в обряде является служением богу, для других тот же обряд выступает опасным колдовством. Древний греческий мир состоял из противоречий, которые по понятным причинам так и не смог разрешить, но этот момент остаётся актуальным и сегодня. Вероятно, разлом никогда и не будет устранён. Хорошо это или плохо – решать каждому самостоятельно.