Не секрет, что я люблю хорошую литературу, не секрет, что не люблю большую часть той, что есть сейчас. Но иногда случается мне найти произведения, которые меня поражают. И "Легенда о Зубре", или, как я привыкла, "Зубриана" - одна из них.
Пожалуйста, прочитайте её от начала и до конца: https://author.today/work/594703
С господином Рубинчиком я знакома достаточно давно, и «Легенду о Зубре» видела ещё в формате незаконченной истории, и потому я, наверное, не очень честно поступаю, но скажу сразу: я имею представление о внутренней логике, но далеко не о всей. Поэтому сегодня я хочу как дать рецензию на этот роман, так и попытаться его проанализировать.
При этом за собой я оставляю как знание некоторых подробностей, так и смелости за них выйти — анализ должен быть глубже просто «автор хотел сказать» и «я знаю, что хотел сказать автор».
Писать про «Зубриану» «мне понравилось» — это примерно то же самое, что комментировать в «Одиссее» отсутствие выраженных женских ролей возмущением — бессмысленно и постыдно. Писать про «Зубриану» «фентези» — значит глубоко оскорбить этот роман, если только не сравнивать её с вселенной Средиземья. Расшифровывать её непросто: сам роман это, фактически, большой спор о том, кто правит миром и что такое зло – спор, в котором участвуют, если перечислять по верхам, то "всего лишь" - Плотин, Мани, валентиниане, Ямвлих, Юлиан, Симмах, Достоевский, Гимбутас, Иванов с Топоровым, Чемберс и, внезапно, Лермонтов, который увязывает этот узел в единый мотив.
Я бы предложила назвать «Легенду о Зубре» иным именем — «роман-теомахия» или «романтическая иеротеомахия», хотя, конечно, никакой издатель такой термин не примет.
Давайте теперь посмотрим, почему именно я так думаю.
О мире Зубра в двух словах
Действие романа происходит в «Тусконской империи» — фактически, империи этрусков с элементами Византийской империи. Тусконцы выживают за счет типичной раннеримской логики: веры в Логос и медном быке, который сожжет тех, кто не согласен. Тусконской империи невесело: она ещё несёт в себе черты Римской империи в самом её закате. Но тут пришло время посмотреть на наших героев.
Антий Прибыслав, хастиаг под прозвищем Зубр, влюблён в Андронику, дочь императора и будущую императрицу. В лучшей версии Спартака он поднимает восстание рабов и отщепенцев в борьбе за мир, равный для всех, мир, «где каждый может быть императором». С другой стороны Империю теснит орда варваров-обров во главе с Ульганом — слегка безумным пророком, одержимым богом по имени Элиг. В это же время Ладрион, брат Андроники (привет, Птолемей и Клеопатра!), готовится стать ксоаном для собственного бога. Который, спойлер, вовсе не Логос.
Зубр воюет на три фронта: с Империей и её несправедливостью, с варварами Ульгана и им самим, и, в конце концов, с самой смертью, которая следует за ним по пятам.
Как вы понимаете, завязка уже выгодно отличается от большинства ширпотребных романов, но я даже близко не начала ковырять айсберг отсылок и сложных взаимоотношений между отсылками в романе.
Каледойскоп звуков и красок
Мир «Легенды о Зубре» невероятно яркий, плотный и сложный. Автор не щадит читателя — у него почти нет времени с ходу разобраться, вместо этого читатель вовлекается в пестрый водоворот с первых страниц.
И начинается мир с ностальгии — старый Ларт Этеокл бьется над трисекцией угла. Императорская дочь капризничает и доказывает, что именно Земля вращается вокруг Солнца. В диалоге сразу же звучат логики, хастиаги, тауматурги, антии, обры, нимейцы, теакийцы, кэлхи, айтанор — и никто не будет объяснять вам, кто это и что это. Календарь свой, месяцы называются «Костров» или «Бурь», ругательства свои, книги свои — от «Логоканона» до «Нексетерики». Мир громкий, яркий и совершенно не картонный.
"С высоты птичьего полёта столица казалась россыпью звёзд, что упали на землю — и продолжают светить.
И это намерение нашего автора. Вы попадаете в мир так же, как попадает в него ребёнок, который сначала слышит слова и только потом узнаёт, что они значат.
«Сияет вспышками радости» – это вообще очень характерно для автора: у него чувства светятся, и светятся в цвете. С цветом он обходится так же щедро. Шпион-хастиаг гребёт сквозь песчаную бурю к башне звездочётов и видит, как «сквозь оранжевый туман пробивались синие с зелёной примесью лучи», а настоящее солнце кажется «тусклым белёсым кружком, ничего не освещавшим». Над башней зелёное тауматургическое солнце, «Изумруд Гармонии», и оно сияет так ярко, что порту напротив не нужен маяк (IV). Город Айтанор в обряде Дикой охоты:
«Тер-Аэйн светился кроваво-красным, как будто внутри каждого из его жилых каменных деревьев горел огонь или заходило собственное солнце. Феи гнали своих ездовых единорогов, в небесах парили величественные грифоны» (VI).
Вспышкам противостоит тьма — и она насыщенная, густая, можно даже сказать жирная.
«Клубящаяся тьма уходила до самого горизонта — болезненного, болотно-зелёного, как и всё небо над головой Ульгана, и бездна под ним. К закату — закату ли? — клонился чёрный диск, который... сиял» (XI).
Звёзды там «чёрные, но сияющие». У палача зелёный конь «с полупрозрачными, мозаичными стрекозиными крыльями», а доспехи кажутся не выкованными, а отлитыми «из цельного куска клубящейся тьмы». Кстати, локация слегка напоминает Некрополь из «Героев». Вероятно, это тоже один из тех образов, которые ты считываешь как «неформал».
А сам Элиг, бог Ульгана, — «небольшой сгусток тёмно-лилового пламени», «не больше перепелиного яйца» (XXVIII). Самое страшное существо книги помещается в кулаке.
И, наконец, Кандигирра. Её автор вводит стихами «запрещённого поэта», которые Ульган когда-то читал в книгах учителя:
«Здесь, в Кандигирре, в могиле для всяких мечтаний,
Под чернеющим солнцем средь вечнобурлящих небес,
Ты узришь, сколь тщетна была вся твоя жизнь…» (IX)
Здесь угадывается как «Одиссея» в переводе Жуковского, так и Чемберс.
Буквально в этой же главе, но чуть дальше: «Всякий странник, что пред темным солнцем предстанет, / Позабудет свой дом среди песен танцующих башен». Легко тут узнать «Короля в жёлтом» — чёрное солнце, башни, сам приём: в мире книги есть свой запрещённый поэт, как у Чемберса есть запрещённая пьеса.
Иногда этой пестроты слишком много, и хочется попросить автора остановиться и дать отдышаться. Но миф, настоящий миф тоже не сопровождается объяснительной запиской относительно «что, кого, куда». Вместо этого миф буквально вторгается в реальность, и ты привыкаешь к нему. Особенно прекрасно тут «узнавание» — к середине, к концу книги ты уже начинаешь сопоставлять знания, и они складываются в узоры. Например, Яблочные острова, Ирий и Элизий — одно и то же.
Читатель растёт в понимании вместе с прогрессом героев, которые, к слову, не стоят на месте, не вращаются вокруг «морали старшеклассницы» и не скатываются в тропы.
Но, кто, всё-таки, правит миром?
Не просто так я хочу назвать этот роман иеротеомахией. Линия Зубра, линия Андроники — небольшие, пусть и отделанные золотом линии в Гобелене, раздираемом между сущностями, каждая из которых дает свой ответ на то, кто же правит миром.
Первый ответ даёт империя, и по-имперски миром правит Логос.
По нему «даже худой порядок лучше доброго хаоса». Это практически Гоббс в добуржуазном прочтении. Свой тиран лучше, чем любой другой. О «худом порядке» говорит Мезенций в диалоге с Зубром, когда последний спрашивает его о том, какой порядок в целом видится ему хорошим. На аргумент Зубра о том, что его предкам плети были не нужны, Мезенций молчит.
Второй ответ сложнее, и в нём мы впервые сталкиваемся не только с логикой автора, но и с логикой мировоззрения, которая автору не очень близка -- фактически, он гностический.
Гностики в «Зубриане» — обры. И, помимо вполне исторического имени, обры практически досконально строятся по гностическому образцу. Они не строят храмов, потому что материя — «нечестивое творение Демиурга». Сураик, пророк обров, фактически бежит из Кельхеанта к кочевникам, и его история, в сущности, история Мани. И, что особенно приятно, «манихеи-степняки» не фантазия: в 762–763 годах уйгурский каган Бёгю действительно принял манихейство, и Уйгурский каганат стал единственным государством в истории, где оно было государственной религией. Душа должна пройти мимо Демиурга в Царство Света.
Гностическое описание Демиурга у нас тоже есть:
«Я назову его Саклас, Глупец, ибо он глуп и бездарен, неспособен творить, только подражать и портить».
Саклас — это сифианское имя из «Апокрифа Иоанна». Там у первого архонта три имени: Ялдаб(в)аоф, Саклас и Самаэль. Саклас не может творить, он только подражает. И так вполне гностический Демиург поглощает первоматерию, разрывая её, «как естествоиспытатель потрошит лягушку», чтобы понять секрет творения.
Следует автор и классической теологии. У его богов бывают тайные имена, и тайное имя Элига, напомню, это бог обров, — Сорат. Сорат — даймон Солнца у Агриппы. Он несёт в себе не слишком законодательно приемлемое сочетание цифр, и по Штайнеру становится солнечным демоном Апокалипсиса и противником Христа.
Гностический «Освободитель» носит имя демона Солнца — и это, как выяснится, не случайность: настоящий бог Солнца в книге — Радемос-Галлу, и он заточён. В Кандигирре чёрное солнце, жёлтое небо и жёлтые звёзды. Это ещё одна удачная отсылка к Чамберсу (и вселенной Лавкрафта).
Напомню вам Песнь Кассильды: «Strange is the night where black stars rise, / And strange moons circle through the skies». Дополнительно, это классическое описание Sol Niger, черного солнца.
Третий ответ принадлежит Ульгану. И его я опущу.
Начинается он как истинно гностический, но вырастает кое во что куда более сложное и печальное.
Четвёртый ответ – классический языческий, и через Зубра с нами говорит автор.
Его проносят Зубр, Киферон, Айтрик, Прокна и под конец Фазелис. И по нему есть Единое, есть эманации, есть Мировая Душа, рассеянная по формам. Есть Трое истинных богов (о них ниже) и Мать. На самом деле этот ответ типично старовикканский, эпохи первых британских ковенов, но, понятно, автор не имел ничего подобного в виду. Скорее пришёл к этому сам.
Есть даймоны-посредники – в гл. XIV их перечисляют так: «язаты, асилки, эудаймоны – каждый род по-своему их называет, но все почитают как богов». Им дано спасать души умирающих и провожать их в Лебединую страну на западе. Как её зовут разные народы, автор аккуратно перечисляет в гл. IX: теакийцы и тусконы – Элисией, антии – Ирием, ирминоны – Лебедиными островами, а карнунты – Яблочными. Элизий, Ирий и Авалон (буквально «яблочный остров»).
Гностическая схема, плотиновское решение
Книгу можно было бы назвать легко: ложный бог и всё, что с ним дальше деется. Но в гл. IX Ульган вдруг понимает, что вся черно-белая схема — лишь отношения, выгодные хозяину. Бог Ульгана просто пожирает как святых, так и отпетых грешников подобно манихейской «колонне славы», только наоборот.
Но автор разрешает эту схему по Плотину. А Плотин, напомню, написал целый трактат «Против гностиков» (Энн. II.9), ровно о том, что мир прекрасен, а его хулители не понимают, что хулят. Если сказать совсем коротко, его аргумент такой: какой ещё образ умопостигаемого мира мог бы быть прекраснее, чем этот? (II.9.4, пересказываю близко к тексту.) Плотина возмущало, что гностики презирают космос и звёзды — и при этом считают божественными самих себя, хотя ни в чём не превосходят солнца.
Космогонию Рубинчика нам передает в истинном виде никто иная, как драконица Салленбод (XV).
И получается сложно: есть Желание, Сошедший от Единого и Мать — они творят. И есть Иной, сгусток тьмы из-за Грани, который творить не может. Он цитирует — внезапно — «Демона» Лермонтова: «Я тот, чей взор надежды губит…» (небо, под которым жил поэт, объясняет он, «давно свернулось, как свиток» — то есть мир книги наступает после нашего).
«Я — дыра в форме бога, Салленбод. Прежде, чем породить всё, бог отрешился от меня и подобных мне» (XV).
Этот Иной и есть Агрей, Узурпатор, называющий себя Аттар-Ирнанном, который «настолько бездарен, что даже имя сам себе придумать не смог – это всё имена богов» (XIII). Только тут есть еще слой. «Агрей» — это Дионис Загрей в прочтении ранних орфиков. Обреченный быть убитым, но обреченный быть спасителем.
И Элиг Ульгана, обещающий освобождение от Агрея, пришёл из той же тьмы — он частица, «рожденная не ярким светом Единого, но тусклым его отблеском» (XXVIII). Это Плотин I.8 почти точно: материя как последний, самый тусклый отблеск, где свет иссякает, и потому — зло как нехватка. Спор Элига и Агрея — спор двух пустот за один мир: одна хочет его стереть, другая — сделать пастбищем.
Потому автор не просто «ругает гностиков». Он соглашается с тем, что имперский бог — ложен. Но не соглашается в том, что мир — лишь пустая скорлупа.
Ульган, или Великий инквизитор
Ульган - самый любимый мой герой, я восхищаюсь и тем, какой он, и как он прописан – проработан и точен. В. Рубинчик крайне точен в деталях: он каган, иницированный в кама (шамана) как положено. Позже он адаптирует гностический взгляд, а из романа выходит Великим Инквизитором Достоевского.
«Я стану богом, который высечет свои законы на скрижалях, видных отовсюду в Ойкумене. Богом, который лично будет жестоко карать за убийства, насилие над слабым, воровство, мздоимство...» (XXXII)
Ульган не просто «тёмный властелин в высоком замке», не «сексапильный Воландеморт» и не «фанфиковое чудо».
В самом гностическом месте книги он чувствует, что в учении наставника есть слабое место, только не может понять какое. А позже думает: «Будь прокляты все фанатики. И его, и Зубровы» (XXXVII). И всё-таки он бездушен – в том смысле, в каком душу понимает книга. Им движут расчёт и злой, нечеловеческий разум.
В душевном зрении Киферона Зубр – лесной пожар, Анаксерета – огонёк очага, Андроника – свеча, а Ульган «не светился вовсе. Будто не было никаких чувств — только воля, холодный расчёт и жестокий разум» (XXXVI). Он бытие без света, истинный Ксоан.
И уходит он так же – с достоинством. Когда Элиг почти победил, Ульган решает: «Пусть даже сейчас Агрей победит… но бытие лучше небытия» (XLII). И изгоняет Элига ценой собственной жизни. Сам он предпочитает стать ничем, лишь бы ничем не стал мир. Ответ Плотина гностикам из уст самого гностического персонажа книги.
Миф, интерпретация, магия и пародия: как автор обращается с источником и почему он делает это великолепно
С мифом автор работает дотошно и книжно, но не скучно, и ему не свойственно писать «вышиванку». Трое богов – Велнос, Перкунос, Радемос – прямо из «основного мифа» Иванова и Топорова.
В XLI Киферон пересказывает, как Тиния бьётся с Айтой, затворившим воды, и тут же объясняет, что это старый миф с имперскими именами: Индра и Вритра, Перун и Велес.
Роман показывает сравнительную мифологию не с высоты, а как бы в контексте. Рядом – «Повесть временных лет» с обрами, запрягавшими дулебских женщин в телегу, Карна и Жля из «Слова», курганная гипотеза Гимбутас.
Магия написана крайне грамотно. Тауматурги, например, поют «Тайну имен – семикратное повторение четырех звуков «А», «И», «Э» и «У»» (XL) – это греческие магические папирусы и Деметрий «О стиле» (71), где египетские жрецы воспевают богов семью гласными.
Гимн Киферона с непереведёнными словами – "варварские имена", которые Ямвлих запрещал переводить, потому что в них ничто иное как истинные имена богов. А сатиры у автора не умерли, как Великий Пан у Плутарха, – они «просто уснули, когда тусконы отреклись от дедовских богов» (XXVII). Расколдованный логикой мир начинает становиться магическим снова.
Логика Империи явно зеркалит христианство, и тут автор позволяет себе посмеяться. Агрей, зло и пустота – изувеченный человек с раскинутыми руками. Злодеи регулярно цитируют Ветхий завет, особенно Исход. Но чаще всего – искаженно, потому что истинное толкование автор всегда вкладывает в Зубра.
Зубр побеждает тем, что автор называет «Сжатая в кулак, абсолютная воля» (XLI). Честно говоря, я на этом моменте хотела процитировать "Книгу закона".
Это, к счастью, нарушение Плотина. Почему к счастью? Иначе читать было бы неинтересно. У Плотина прихода блага ждут, но Зубр не будет ждать. Он лесной пожар в лесной чаще. Магия на эмоциях и воле – это скорее Элифас Леви, Кроули и Спэйр.
Неоплатонизм, конечно, у автора не извода греков, а скорее извода Руссо. Все же Платонополь – аристократия, теургия Ямвлиха иерархична. Мир, о котором мечтает Зубр, глубоко утопичен. И мы знаем это. Но Зубру мы верим, потому что мы верим именно ему – а не тому, что в него вложил автор. И это большое мастерство.
Ровно так же как и Андроника, в которой воплотилась Гипатия, куда смелее, чем, собственно, её изображение. Прекрасная Дама, Дама в беде, Цири без Геральта – так можно было бы назвать её, если бы не истинно божественное восхождение. И это, наверное, единственный раз, когда я хочу автора уколоть – её можно было бы докрутить. Андроника слишком уж легко превращается в Эвридику в самом конце.
И вот всё выше приводит нас к одной существенной проблеме. Роман чрезвычайно сложный в философском смысле. Он буквально соткан из отсылок, цитат и ремарок, и, скорее всего, если бы я не знала их, мне было бы тяжело понять мотивацию и структуру мира. Этот роман буквально требует от читателя знать подноготную, уметь ориентироваться и интерпретировать, не оставляя возможности подготовиться.
Он буквально служит «точкой входа для умного язычника», но куда хуже служит «точкой входа для обычного читателя», что, впрочем, не умаляет его красоты.
Но раз уж мы начали. Как автор пишет героев?
Спойлер: хорошо, но не без уязвимостей.
Это тот самый раздел, где я прекращаю хвалить книгу только и безусловно. И начнём мы, конечно, с Зубра. Зубр идет по линии «мне не надо, я не хочу», но именно его жар и вдохновение, фактически, начинает пожар самого сюжета. Но Зубр почти всегда прав. Сомнения и ошибки распределены как доля в коммуналке между остальными. Зубр непререкаемо ведёт — и к концу книги уже начинает утомлять.
Об Андронике мы уже говорили. От Андроники говорит София, и мы её уже упоминали. Она блестяща, умна, но... страдает тем же самым, что и Зубр. Впрочем, её блестящая римская эксцентричность её это компенсирует. Минус скорее сюжетный: в финале ей достаётся роль Эвридики, души, которую выводят из загробья. Правда, Эвридики с хитростью — она объявляет себя служанкой Элига, чтобы стравить двух чудовищ.
Об Ульгане уже говорила, но не говорила об одном существенном плюсе его написания. Он не человек в контексте описания, а скорее аргумент или уравнение. И я считаю, что это гениально. Человеком он становится в самом конце, когда выбирает бытие и сам изгоняет Элига.
И кстати, самый настоящий неоплатоник романа — Киферон. Он сам проходит самый неоплатонический путь в книге — от войны с тьмой к её обращению. Такой типичный мудрый наставник, но не смотрится чужеродно — он буквально нужен.
И отдельно — второстепенные персонажи, что делают книгу живой. Офицер Мезенций с его усталой честностью; Ладрион, идущий на свою страшную жертву искренне; Курзаг, который перед смертью мечтает не о боге, а о детях, которых не успел завести. Злодеи здесь не картонные, и это, по-моему, главное, что отличает роман от «фэнтези про хороших язычников» и «плохих гностиков и христиан».
Итого
И что мы в итоге получаем? Глубочайший роман, который берет проблему гностиков, а решает её по Плотину.
Этруски, Мани, Агриппа, Чемберс, летопись и Лермонтов не разваливаются в кучу, потому что держатся на одной мысли: один миф под многими именами, одно Солнце. Миф творится, пока мы его читаем, и в конце Анаксарет буквально показывает нам то, что мы прожили: легенду о Зубре.
Теперь я рекомендую вам прочитать её от начала до конца. Следуя за каждой страницей, чтобы составить своё мнение.
