Где обитают фейри?

Гремлины были едва ли не последними из фейри, и необычность их в том, что принадлежали они не местной общине, а профессиональному цеху — лётчикам да механикам. Обыкновенно же у характерных преданий о фейри есть своя география, и, приглядевшись к ней, начинаешь понимать, как меняются поверья от края к краю. Вооружившись хорошим указателем бродячих сюжетов, можно надеяться отыскать некую закономерность в этом изобилии. Когда Вильям Ньюбургский рассказывал свою историю о кубке, похищенном крестьянином с пиршества фейри, она казалась выдумкой одинокого рассказчика; но, собирая все новые примеры, мы можем нанести их на карту. Подобное рассказывали в Камбрии, на Малле и на острове Мэн; а когда обнаруживается, что варианты той же истории бытуют на Северных островах и что она распространена в Скандинавии, происхождение её от викингов начинает выглядеть вполне правдоподобно (Ó Catháin 1991: 149–50). Всё это лишний раз показывает, что Британские острова — единица для изучения фольклора довольно произвольная: Шетланд, в конце концов, лежит от Норвегии не дальше, чем от Шотландии. Зато они показывают величайшее разнообразие традиций на обозримом клочке земли.

Правда, иные предания о фейри вездесущи. О подменышах, скажем, и в Кенте, и в Кейтнессе рассказывают почти одно и то же. Но другие типы сюжетов куда крепче привязаны к месту. Причём касается это не только самих историй, но и всего того душевного и воображаемого уклада, из которого они черпают свою достоверность. В Новое время — примерно с 1750 по 1950 год — в фейри верили по-разному, в зависимости от того, где жили. Тон предания меняется, грубо говоря, по мере движения с юго-востока на северо-запад. И потому, окидывая взглядом Британские острова целиком, мы вправе говорить о зоне низин, за нею — о зоне нагорий, и наконец — о полосе, тянущейся вдоль атлантического побережья.

Зона низин — это юг и восток Англии, где местность полога, поля ухожены, а народу много и живёт он в деревнях да больших городах. Под стать ему и фейри — существа вполне благовоспитанные, как в этом свидетельстве 1734 года. «Бабушка моя часто мне сказывала о фейри, что плясали у нас на лужайке, и что были они существа крохотные, одетые в зеленое; работящим они делали добро, а нерях щипали; детей крали, а взамен клали своего; и стоило кому их увидеть, как он тут же слеп на один глаз… Жили они под землёй и выходили обыкновенно из кротовой кучи; музыка меж собою у них всегда была отменная, и в лунную ночь плясали они кругом, или же в круге» (Rimbault 1859: 481).

Как мы уже сейчас можем заметить, в зоне низин истории о фейри рассказывают больше для забавы. Фейри здесь неизменно крохотны и довольно милы; на них смотрят сверху вниз, как смотрят на всякую мелочь. Таковы типичные фейри Драйтона, Геррика и прочих писателей семнадцатого столетия (Briggs 1976: 98–102), и потому их часто отметали как литературную порчу «подлинной» народной традиции; однако авторы, тесно связанные с народной культурой, — Джон Клэр или Уильям Барнс — описывали их точно так же (Clare 1993: 14–16; Barnes 1962: 1.133).

Однако чем дальше на север и запад, тем сильнее меняется — вместе с ландшафтом — и нрав предания. Это пастушеский край нагорной Британии: выселки да одинокие фермы посреди суровых, гористых земель; до промышленной революции больших городов здесь почти не водилось. Приблизительно зона эта тянется от Абердиншира через Шотландскую низменность и через Англию к северу от Пеннин, захватывая Уэльс и юго-западный полуостров — Девон с Корнуоллом. Здесь к фейри относятся куда почтительнее.

Живут они в местах диких, на пустошах и холмах; ростом, как правило, с малое дитя или со сгорбленного годами старика — вроде йоркширского хобмена: «старичок с преизрядно долгими волосами, большими ступнями, глазами, ртом и руками, при ходьбе сильно согбенный, с длинною палкой из остролиста» (Blakeborough 1898: 209). С таким существом лучше было жить в ладу, ведь «в те поры, коли хобмен к кому прикипал, оно под конец всё и налаживалось»; да и сами эти обидчивые соседи были предметом удивления и любопытства — рассказы здесь куда богаче и искуснее, чем на юге и востоке.

К северу от пастушеского края, где холмы сменяются сперва горами, а затем морем, лежит Хайленд с Гебридами, островом Мэн и Северными островами — Оркнеями и Шетландом. Вместе с западным побережьем Ирландии, от Корка до Донегола, они и составляют атлантическую зону. Земля здесь по большей части скудна; стол приходилось пополнять рыбной ловлей и охотой, и голодные годы возвращались снова и снова. Люди тут до самого недавнего времени кормились почти исключительно своим трудом и мало интересовались государствами, притязавшими на власть над ними. Куда большей властью обладал тайный народ, ибо это та самая зона, где фейри боятся сильнее всего. «Хвалим их и держимся от них подальше», — коротко говорили в Донеголе (Ó hEochaidh 1977: 32), и не мудрено: фейри здесь ростом и обличьем — как люди, племя гордое и мстительное. Они могли увести человека для собственных надобностей, могли искалечить и убить — нередко словно бы из чистой прихоти; и уж наверное слышали всякое непочтительное слово, о них сказанное. В этих краях знание о фейри передавали не для развлечения, а ради безопасности. «Днём и ночью выставляли дозорных у входа в круглый холм фейри — так же, как некогда сторожили вход в логово злого хищного волка» (Carmichael 1928–71: 5.217–225).

Мрачная слава закрепилась за хайлендскими фейри уже к 1680-м годам, когда Роберт Кирк собирал материал для своей книги. Отчасти замысел Кирка в том и состоял, чтобы поведать благополучным жителям юга и востока, что же творится в сверхъестественном мире Гайдялтахда — гэльскоязычной Шотландии. Сам он не считал сидов (sith) фольклором, да и вряд ли они казались чем-то диковинным человеку, рождённому и выросшему в Аберфойле; но он не мог не знать, что в Низинах дело обстоит иначе. Так же обстоит оно и с распространением веры в фейри по всем Британским островам. Чем ближе к плодородным землям и к городам, где сосредоточены власть и влияние, — к Дублину, Эдинбургу, Манчестеру, Бристолю, — тем мельче делаются фейри и тем меньше их сила. А на подступах к Лондону предание о них сходит на нет вовсе. Вот почему зоны веры располагаются вдоль разломов, с юго-востока на северо-запад.

О том, что же происходило в более ранние времена, судить трудно – свидетельства слишком обрывочны. Впрочем, к моменту, когда Скотт и Крокер начали свои исследования, карта народных верований о фейри уже приняла свои нынешние очертания. Ещё в 1749 году Уильям Коллинз предвкушал путешествие в Хайленд, «где, говорят, доныне сходится народ фейри под каждой берёзовой сенью, на лугу ли, на холме», — подразумевая, что в графствах вокруг столицы они уже не сходятся (Collins 1929: 124). Итак, желая узнать о тайном народе, вы садились в почтовую карету — а позже в поезд — и уезжали из Лондона; ехали до тех пор, пока не оказывались среди людей, чей английский уже едва поддавался пониманию. Там останавливались и начинали расспросы о фейри.

Именно так, в конце концов, и поступил мистер Уэнц из Америки, и метод его принёс со временем свои плоды — замечательную книгу. «Вера в фейри в кельтских странах» вышла в 1911 году за подписью Уолтера Эванс-Уэнца (в ходе разысканий он обнаружил у себя кое-какие кельтские корни — отсюда и добавочная фамилия). Половина книги — это странствия по Корнуоллу, Уэльсу, Хайленду, острову Мэн, Ирландии и Бретани, где не скрывавший своего увлечения Эванс-Вентц всякий раз выходил на ведущего местного знатока и в его сопровождении отправлялся записывать рассказы информантов. Остальная часть труда доказывает подлинное, сверхъестественное существование фейри. Связь между полевыми записями и выводами, к которым Эванс-Уэнц из них приходит, уловить нелегко; возможно, оттого, что он так и не определил своих понятий. Кто такой, в самом деле, кельт? Если убавить пышную, завораживающую прозу, в которую Эванс-Уэнц все облекает (1911: 1–16), останется, кажется, одно: «тот, кто живёт далеко от Лондона».

На самом же деле особенности этих географических зон обусловлены разницей в самом укладе жизни, свойственном тем или иным уголкам Британских островов. . До прочих границ — языковых ли, государственных — им дела нет. Нагорная зона включает в себя и валлийскоязычные регионы Уэльса, и англизированный Пембрукшир, охватывает Девон и Корнуолл, объединяет говорящую по-шотландски Низменность и север Англии – и всюду представления о фейри были примерно одинаковыми.

Фейри хватало и в Йоркшире, и в Ланкашире — по крайней мере до начала девятнадцатого века (McCann and Medway 1998: 117–21), — и мы, вероятно, знали бы о них куда больше, не смотри фольклористы совсем в другую сторону. Атлантическая зона совпадает с областями, где ирландский и гэльский Хайленда уцелели как живые языки; но она включает Оркнеи и Шетланд, где говорили на диалекте шотландского, а прежде того — на языке северогерманском. Более того, многие характерные для атлантической зоны верования и страхи выходят за пределы этих островов и обнаруживаются в схожих общинах Скандинавии.

Сходство между преданиями о фейри в самых отдалённых друг от друга краях бросается в глаза. Оно и не удивительно: истории «путешествуют налегке», а сообщение между этими островами со времён Средневековья было делом нетрудным. Далеко на западе, у пустынного берега Голуэя, лежат острова Аран. Уж где-где, а здесь и следовало бы ждать традиции беспримесной.

Именно на продуваемом всеми ветрами Инишмане с У. Б. Йейтсом и леди Грегори говорил один древний-предревний старик, когда они явились расспрашивать о фейри и об их силе. Под впечатлением они полюбопытствовали, как он сделался провидцем и целителем. Да вот, отвечает Пэт Деруан, жил я в Манчестере, в домишке стена в стену с соседним, а через дорогу от нас две старухи — они-то мне и подсказали заговор-другой… (Gregory 1920: 1.113–9).

Во встрече такой нет ничего невероятного: ирландцы составляли шестую часть населения викторианского Манчестера. Удивительно другое — что при таком смешении народов предания Ланкашира и Голуэя остались столь несхожими. Кое-где, правда, отыщется история, размывающая границы, — вроде истории призрачной девы с холмов: она феорин (так звали фейри в Ланкашире), что чарует юношу и отнимает у него жизнь и силу. Это куда больше похоже на повадки ирландской лянан ши, нежели здешнего хоба или боггарта (Bowker 1883: 174–88). Однако те, кому довелось впитать разные пласты народной памяти, не смешивали их между собой, сделавшись — метафорически говоря — двуязычными в своей вере.

Так обстоит дело на обширных пространствах — но есть край, к которому это, похоже, неприложимо, и край этот — Корнуолл. Значительная часть преданий герцогства о фейри, особенно западных из Пенвита, была записана двумя собирателями — Робертом Хантом, рассуждавшим о спригганах , и Уильямом Боттреллом. Собирали оба в 1830-х, хотя издавались в разное время. Хант пользовался и бумагами Боттрелла. Записывали они по-разному, но ясно, что оба черпали из очень пространной, нарядно-искусной манеры сказывания, вовсе не похожей на краткость обыкновенных английских легенд; иные их истории не имеют себе подобных нигде более в Британии. В одном рассказе путник, заплутавший на Селина-Мур близ Лендс-Энда, видит общество фейри и уже готов к нему присоединиться. В толпе он узнаёт прежнюю свою возлюбленную, которую считал умершей. Нет, говорит она, не меня положили на погосте в Бериане, а поддельное тело вместо меня. И теперь берегись: отведаешь здесь еды или питья — и сам останешься в плену. Воспользовавшись её советом, он спасается бегством (Bottrell 1879–80: 2.94–102).

А ведь всё в этой истории — типично ирландское: заблудившийся путник, знакомая среди фейри, подменное тело, запрет на еду и питьё. Либо Западный Пенвит сохранил единственный образчик традиции, более нигде на юге Британии не известной, либо — что вероятнее — история вошла в местный обиход из ирландского источника незадолго до того, как Боттрелл ее записал. В Корнуолле бойко торговали лубочными книжицами; после 1800 года их вполне могли доставлять пакетботы, связывавшие города юга Ирландии с портами западного побережья Британии.

Отчего же корнуолльцы так охотно принимали новые истории, тогда как другие края держались за свое куда упрямее? В начале девятнадцатого века герцогство росло в богатстве, сохраняя при этом немалую долю исконных обычаев; кое-где народная культура переживала едва ли не возрождение. Боттреллу случалось видеть народные представления по сказкам и преданиям, в том числе и о фейри (Fees 1994: 4–6). Была и благодарная публика у сказителей-балагуров (droll-tellers) — людей, что бродили из дома в дом коробейниками или попрошайками, но кормились главным образом историями. Живая выдумка, сильное воображение и умение растянуть рассказ так, чтобы его хватило на всю ночь, — всё это требовалось от балагура и определило его особую манеру (Hunt 1865: 1.xv–xviii). Очевидно, настала пора, когда местный запас преданий о фейри начал иссякать, и рассказчики принялись искать сюжеты где придётся.

Перевела: #Саара,
Renard Occultisme