Кто рассказывал истории о фейри?

Стоило какой-нибудь истории войти в репертуар бродячих сказителей — и она делалась корнской, каково бы ни было её происхождение; так случилось и с преданием о жилище фейри на пустоши Селена-Мур. Лишь взгляд со стороны позволяет распознать в нём нечто чужеродное. Но кто мы такие, спросите вы, чтобы судить о преданиях чужого народа — людей, по большей части давным-давно умерших, — и решать, что в их собственном предании истинно, а что нет?

Нередко взгляд постороннего на предания о фейри прямо противоречит тому, как толкуют их сами рассказчики. Взять хотя бы связь фейри с мёртвыми. История за историей: о тех, кто, казалось бы, умер, говорят, будто они пребывают среди фейри; питьё выливают для фейри так же, как выливают его для покойников, — чтобы те вкусили эфир его сути; а праздник Самайн, когда фейри выходят на волю, есть в то же время и Хэллоуин, когда мёртвые навещают свои прежние обиталища (Spence 1946: 65–83). Но спросите местного жителя, отчего фейри так похожи на мертвых, — и он станет отрицать всякую связь между ними. Перед нами сходство, которое, хотя народные представления о фейри его и отвергают, всё же существует на деле — быть может, не как объективный факт об устройстве мира, но как открытие, к которому придет всякий здравомыслящий человек, взявшийся изучать эти предания.

В конце концов, без беспристрастного взгляда не понять, почему люди придерживаются тех или иных — и часто взаимоисключающих — верований о фейри. Истинными все они быть не могут, и, при всём уважении к словам рассказчиков, отказываться от здравого смысла нам не стоит. В домике на диких просторах Дартмура жили брат и сестра, Джимми и Грейс Таунсенд. Джимми был малый компанейский и большую часть времени проводил на праздниках да ярмарках, тогда как Грейс вела все хозяйство; но это, объяснял он собутыльникам, не имело ровно никакого значения — ведь она была всего-навсего пикси. Настоящую Грейс ещё в колыбели подменили дитятей эльфийского племени, и с тех пор он жил бок о бок с существом, вовсе не принадлежащим к роду человеческому, — что его, впрочем, ничуть не тревожило, покуда оно содержало дом в чистоте и порядке. Друзья Таунсендов относились к этому скептически, и в конце концов Грейс ушла из дому, вышла замуж и начала новую жизнь, но ничто не могло переубедить Джимми. (Crossing 1890: 52–6). Джимми не просто заблуждался, его заблуждение на редкость удобное: оно позволяло ему благоденствовать в домашнем уюте, ни разу не признав ту, чьими руками этот уют создавался.

А что думала сама Грейс — кто знает? В преданиях о фейри, как и во многих иных традициях, кости, похоже, всегда налиты свинцом в пользу мужчин.

Фольклористы старой школы предпочитали на этот счёт деликатную неопределённость. «Говорят, что…» — писали они, или: «Рассказывают, будто…». В последующих главах я отдавал предпочтение историям, за которыми стоят подлинные лицо, место и время, в надежде, что дословная цитата сохранит хоть что-то от первоначального голоса — как бы ни шутили с ним авторы и издатели. И примерно половина этих голосов оказывается женскими. Предания о фейри могут служить на пользу мужчинам, но принадлежат явно не им одним.

И всё же передавать легенды о фейри полагалось мужчинам. В 1891 году, вознамерившись разузнать об «ином народце», Джеремайя Кёртин снял комнату при трактире в Дингле и расспрашивал каждого входившего посетителя, что тому известно на сей счёт. Способ собирать сведения о фейри был весьма практичный, вполне мужской, и рассказчики поняли его буквально: они объясняли, как надлежит поступать при встрече с фейри и почему делается именно так, а не иначе; с тем же успехом он мог бы собирать данные для государственной переписи рыбных промыслов или прививок скота (Zimmerman 2001: 304–8). Понятно, что таким путём до женских преданий не добраться, — но Кёртин об этом уже подумал и заключил, что историй у женщин меньше, да и рассказы их не столь занятны (Curtin 1895: 144). Сто лет спустя Эдди Ленихан сообщает, что почти все собранные им предания о фейри получены от мужчин

Возможно, дело в том, что мужчинам легче слушать мужчин; однако и самое плодотворное сотрудничество женщины-фольклориста с женщиной-рассказчицей ведет, скорее, к тому же выводу. Патриция Лайсат записала обширный свод преданий от Дженни Макглинн — вот только сама Дженни переняла все свои истории в мужском кругу. В 1960-е годы её дом в графстве Лиш был из тех, что называли «домами для захожих»: по вечерам туда забредал народ. Право это принадлежало почти исключительно мужчинам — ни одна жена или дочь не пожелала бы, чтобы ее видели ночью на дорогах, — и потому на больших посиделках с рассказами Дженни нередко оказывалась единственной женщиной (Lysaght 1991: 27).

Роль мужчин и женщин как рассказчиков меняется от жанра к жанру. В Англии, а на континенте и подавно, волшебная сказка (в смысле märchen) — дело женское, и содержание её скроено по женской мерке: там больше говорится о сердечной жизни, о любви и замужестве, и меньше — о том, как рубить головы великанам (Warner 1994). Любовь и страдание — общие темы и для баллад, а баллады тоже передавались из уст в уста среди женщин.

Иные из лучших шотландских баллад о сверхъестественном — в том числе о стране фейри — были записаны со слов Анны Гордон из Абердина. Она родилась в 1747 году в семье среднего достатка, где любили музыку; многие баллады она переняла у тёти, а та, в свой черед, подхватила их у нянек и старух, так что цепочка передачи тянется по меньшей мере к началу XVIII века (Buchan 1972: 62–73). Очевидно, что, покуда баллады не попали в руки этих состоятельных любителей музыки, они бытовали среди людей простых и небогатых. С преданиями о фейри дело обстоит иначе: там, где их путь удаётся проследить, он пролегает через людей, занимавших в округе не последнее место. Вот, к примеру, Томас Эванс из Хафод-Руффидда в Кардиганшире — «человек редкого здравомыслия, с которым стоило посоветоваться о чём угодно: он был силён в арифметике… досконально знал размеры бардовской песни и недурно разбирался в музыке… твёрдо знал Писание и служил диаконом в баптистской часовне… И он всецело верил рассказам о фейри» (Rhys 1882: 122).

К тому же обстоятельства, в которых собирались предания о фейри, нередко вводят в заблуждение. Фольклористы той поры любили всё старинное и уходящее. Старик в углу, на которого никто не обращал внимания или смотрел с добродушной снисходительностью, вдруг приобретал вес, едва становилось известно, что с ним желают побеседовать господа из Оксфорда или Дублина. Но в те давние годы, когда он сам перенимал эти рассказы, он был совсем другим человеком — хозяином дома; когда он говорил, его слушали. Его рассказы о фейри — сознательно или нет — подкрепляли его власть, иначе он бы их не рассказывал. Вспомним угрозу, что снова и снова звучит в ирландских историях о фейри: опасность подстерегает всякого, кто выйдет из дому один поздней ночью. Была девушка в Лохмадди на Северном Уисте, что пошла ночью к торфяной куче за корзиной торфа. «Она услышала, как что-то просвистело в безмолвном воздухе, скользнуло сквозь волосы, задело ухо и упало ей под ноги. Нагнувшись, она при ярком свете луны подняла стрелу фейри. Больше девушка по ночам из дому не выходила» (Carmichael 1928–71: 2.346).

Такие истории сами собой удерживают молодёжь ночами дома, у очага, на глазах у родителей. Взгляните, как говорили о фейри на дартмурской ферме в 1830-е годы. Семья сидит вокруг очага, и разговор заходит о пикси — «у них на всё свои повадки, а нам того не понять». Дети слушают, вытаращив от страха глаза; взрослые скорее склонны отмахнуться — мол, всё это одни россказни, — но, заслышав снаружи шорох, вздрагивают все, и, пока хозяин идёт к двери, у хозяйки делается тревожное лицо. Но нет, это всего лишь сосед, которого водили пикси по пустоши. Служанка к тому времени совсем оробела, и фермерский сын непременно вызывается её оберегать и усаживает подле себя за высокой скамьёй (Crossing 1890: 19–38). Сцена живая — тем более что взята она из предания о фейри, вскоре после того угасшего; и если Кроссинг хоть сколько-нибудь верен действительности в этой своей зарисовке, она показывает, как вера в фейри укрепляла привычный порядок старшинства в доме. Мужчины держатся с пикси увереннее женщин, а старики — увереннее молодых. В Ирландии подмечали: «Они делаются великими знатоками этих преданий. Именно они порой берутся ими распоряжаться. Порой они и сами наполовину фейри. „Знающие“ мужи и „знающие“ жёны всегда стары» (Arensberg 1937: 211).

Но молодые, разумеется, противятся узде, которую хотела бы наложить на них старость; отвергая правила, они склонны отбросить и веру в фейри, на которой эти правила держатся. «Вилли, я до колодца. Не выходи из дому, покуда не вернусь», — говорит мать из Абердиншира. «Да что может статься, матушка?» — «Тебе того не знать. А коли всё же выйдешь — положи Библию жене под голову». Старуха не скажет этого прямо, но боится, что невестку, только что родившую, унесут фейри. Как бы то ни было, Вилли с виду покорен, и, вернувшись, мать первым делом тревожно проверяет, исполнено ли ее веление. Она запускает руку под подушку и вытаскивает не Библию, а чумазый кусок торфа от очага. Ибо Вилли, которому опостылели материнские наставления на всякий случай жизни, сунул под подушку первое, что подвернулось, и ушёл со двора. Когда он возвращается, поднимается брань, а он пытается всё обратить в шутку. «Тут не до смеху, и, коли не убережешься, скоро получишь такое, чего вовсе не искал» (Gregor 1883b: 56). «Старики носились со всякой подобной чепухой», — сказала Эйвлин Ни Дувлай из Донегола, повторив запрет отдавать кому-либо ночью несоленую рыбу, не то фейри получат над тобой власть. «А молодым до этого и дела нет» (Ó hEochaidh 1977: 325). Так же таяло предание и на острове Мэн. «Все старики в Крегнише, что водили знакомство с фейри, отошли к покою, а молодые их рассказам веры не давали; большая часть этого утрачена, и мне уже не припомнить, потому что я только смеялся над их байками, хотя рассказывали их всерьез и верили, что это чистая правда» (Faragher 1914).

Старея, вчерашняя молодежь могла разглядеть смысл в тех правилах и запретах фейри, которые отвергала годами раньше, когда испытывала эту власть на себе. А могла и не разглядеть, решив, что мир ушел вперед. Это столкновение интересов между поколениями дает одну из правдоподобных моделей того, как исчезают традиции

К 1900 году исследователи в большинстве своем говорили о сохранности преданий о фейри так, будто речь шла о драгоценном ресурсе под угрозой, — будто фейри были чем-то вроде рыжих белок, которых надо уберечь от серого нашествия неверия; особенно это верно для Ирландии, где охранять фейри и охранять Гэлтахт было едва ли не одним и тем же делом. Для эдвардианцев вера в фейри стала метафорой веры христианской — а то и веры вообще, — и утешительно было думать, что, пока у Дуврского берега вера отступает с отливом, в заливе Голуэй она все еще живет с полным приливом.

Но эта книга — о традициях фейри, а не о том, сколько душевного и духовного пыла вложили в эти традиции люди со стороны. Довольно сказать, что при подходящих условиях предания о фейри оказывались на редкость живучими. Настолько живучими, что вошли в повседневный обиход Ньюфаундленда как раз тогда, когда выходили из употребления на юго-востоке Англии; настолько, что перешагнули конфессиональную границу в Ольстере, где протестанты и католики, не сходившиеся решительно ни в чём другом, во взглядах на фейри были единодушны. Нынче того, кто скажет, что видел фейри, легко отговорить: подмигнуть, посмеяться — и он отступится. А ведь в Шотландии XVII века люди готовы были отстаивать свою веру, даже если это значило заживо сгореть на костре за ведовство.

Мы начали с вопроса о том, кто такие фейри и откуда они взялись. О том и о другом можно было бы сказать куда больше, но, в процессе исследования мы видим, как они уступают место другому, более глубокому: что они значат? «Вопрос не следует задавать в форме „Кто они были?“… Спрашивать надо скорее о том, какова была функция этой веры, в чём последний смысл допущения и убеждения, что рядом с людьми, по соседству, живет иная раса» (Christiansen 1971–3: 95). Всякое предание, всякое поверье — ответ на вопрос, хотя вопросы бывают самого разного толку, от пустячных до глубочайших. Почему ей суждено было умереть такой молодой? Почему не сбивается масло? Почему я снова и снова плутаю в знакомых местах? Почему в погребе пустеют бутылки? Почему я не люблю собственное дитя? Почему этот проклятый самолет всё время кренится с боку на бок?

В старости Йейтса посещали духи. Подобно фейри, которых он некогда призывал на берегу в Россесе, они не подтверждали и не отрицали своего объективного существования. Вместо этого они сказали: «Мы пришли дать тебе метафоры для поэзии». Каждый из нас на свой лад проживает поэму собственной жизни — и вот для неё-то фейри и дают нам метафоры.

Перевела: #Саара,
Renard Occultisme